+7 (812) 337 15 49
+7 (921) 963 70 56
Санкт-Петербург
Манчестерская, 2
У нас новый адрес Карта

«Этот город называется Москва...». Николай Рахманов

«Этот город называется Москва...». Николай Рахманов
(0)
То, что Николай Рахманов - выдающийся фотограф, известно в фотографическом мире каждому. Договориться об интервью с ним было не трудно. Трудно накопить степень уверенности, которая позволяет тебе разговаривать с выдающимся фотографом. На накопление этой уверенности перед встречей с Рахмановым ушло несколько лет. И вот мы беседуем у него дома. Говорим часа три, я слушаю его в буквальном смысле раскрыв рот, и вдруг - о, ужас! — обнаруживаю, что плёнка в диктофоне давно кончилась. С того момента, как диктофон перестал работать, прошёл, наверное, час. Рахманов мужественно повторил свой рассказ с того места, где кончилась плёнка. Я готова была сгореть от стыда, но где и от кого ещё услышишь такие истории из жизни профессионального фоторепортёра?! Конечно, Николай Рахманов - не только фоторепортёр, - за свою жизнь он прошёл разные профессиональные школы, о чём можно узнать из его рассказа, - но что касается съёмки Москвы, то здесь он не просто фотограф, а художник и летописец нашего любимого города.

- Николай Николаевич, более всего Вы известны как фотограф, снимающий столицу нашей Родины...

Рубиновая звезда на Спасской башне Кремля.
Рубиновая звезда на Спасской башне Кремля.

 - Да, это так, но я снимаю не только Москву. Вот, например, на полке - роскошный фолиант, изданный к 300-летию Санкт-Петербурга, в нём около 200 моих фотографий из 1000. Я снимаю и Петербург, и архитектуру Европы, и природу. Могу снимать всё - портрет, жанр, репортаж. Мой друг, покойный Валерий Генде- Роте, однажды сказал, что фотожурналист должен уметь снимать всё, и в этом я с ним согласен. У меня действительно вышло много альбомов о Москве, их собрание ежегодно пополняется, так же, как и мой архив. Москва строится, - за этим я наблюдаю и стараюсь успеть запечатлеть на плёнке её бурный рост. Да, на сегодняшний день Москва — так считают многие, и я в том числе, — моя главная тема.

- Когда и как началась Ваша профессиональная биография?

Вид на ансамбль колоколен Кремля.
- В 1953 году меня приняли учеником фотокорреспондента в Фотохронику ТАСС, и моя учёба началась с того, что три месяца подряд я носил штатив и фотоаппаратуру своего учителя, Николая Ситникова. И за всё это время он не разрешил мне сделать ни одного кадра! Я не выдержал и сказал начальству, что времена Ванек Жуковых прошли: либо дайте мне возможность снимать, либо поменяйте учителя. Глава Фотохроники ТАСС тех лет Николай Кузовкин тут же «сослал» меня за строптивость в цех фотопечати, за что потом я оказался ему очень признателен, потому что, работая лаборантом, я научился печатать и до сих пор прекрасно печатаю чёрно-белые снимки любого формата. Через полгода меня «простили», и за семь лет я прошёл великолепную школу ТАССовского репортажа с её точностью, оперативностью и лаконичностью текстов к фотографиям. От единичных снимков перешёл к фотоочеркам и совершенствовался в этом жанре в «Неделе», воскресном приложении к газете «Известия», куда был приглашён Алексеем Аджубеем. Через несколько лет работы в «Неделе» я уже мог считать себя фотожурналистом.

Увлекшись цветной фотографией, я решил уйти из «Известий», как говорится, «по собственному желанию». Пришёл к ответственному секретарю с заявлением об уходе, он опешил: «Ты с ума сошёл?! Из «Известий» ещё никто по своей воле не уходил!» - «Значит, я буду первым». И ушёл. В журнал «РТ» («Радио и телевидение»), где присвоил себе ещё один «титул» - фотохудожник.

Сочетание этих трёх ипостасей - репортажа, фотоочерка и художественной фотографии — и сделало меня тем, кем я стал сегодня. Вот уже 50 лет живу под девизом: «Ни дня без кадра» и 30 лет снимаю и предлагаю материал для иллюстрированных фотографиями книг и фотоальбомов - от первой до последней страницы. На сегодняшний день на моей книжной полке более 60 авторских фотоальбомов, если считать их со всеми переизданиями. Даже Вадим Гиппенрейтер, по-моему, не обогнал меня в этом отношении.

- Вы сами выбираете тему для книги и предлагаете издательству или издательство заказывает Вам материал?

Вид на Москву с высотного здания на Смоленской площади.
Вид на Москву с высотного здания на Смоленской площади.

- Есть два метода собирания материала для фотографического издания. Первый - снимать всё без разбора. Снимать, снимать, снимать, а потом уже выбирать из накопленного архива что-то подходящее. Этим методом архивного собирательства я пользовался в начале своей карьеры. Так был создан один из первых моих альбомов «Московские мотивы», вышедший в издательстве «Московский рабочий», а вот вторая книга «Московские зори» уже составлялась мною продуманно и была выстроена от начала до конца. Она делилась на три главы — вечер, ночь и утро в Москве. Я подбирал для этих глав не только фотографические сюжеты, но и настроения. Например, вечер был тёплый, в красновато-оранжевой тональности, ночь — густая, тёмная, а утро - голубое, прозрачное. Второй метод предполагает сосредоточенные, целенаправленные поиски материала по определённому плану.

Мой самый «долгоиграющий» альбом «Москва», выпущенный издательством «Планета» в 1972 году, выдержал четырнадцать переизданий за пятнадцать лет. Каждый раз в него что-то добавляли и переиздавали. Отчасти, наверное, это было связано с тем, что генсеки уходили от нас на тот свет и надо было ставить на первой странице новый портрет.

Должен сказать, что издательский труд очень неблагодарный - трудоёмкий, требующий огромного напряжения. Альбом может создаваться и год, и два, и три, а в последний момент всё может сорваться! Шесть лет я снимал в Оружейной палате для двухтомника «Московский Кремль: история и современность». Над текстом работала Ирина Родимце- ва, генеральный директор музея, а когда её внезапно отстранили, новое начальство заявило, что книги не будет. И только благодаря стараниям издательства и лично Юрия Лужкова, возможно, скоро выйдет первый том — исторический. Второй будет посвящён современности. Всего - около 800 фотографий. Так что создание фотоальбомов - невероятно тернистый путь.

Уже три года в одном издательстве лежит фотоматериал для альбома под условным названием «Москва из века в век», где собраны лучшие мои снимки, сделанные за многие годы, и новые фотографии, снятые специально для этого альбома. Он целиком будет выстроен по моему плану. Я долго спорил и, кажется, почти отстоял свою идею: разделить содержание на небольшие главки-очерки - «Тверская», «Два Арбата», «Кремль», а начать предложил с главы «Исток». В 156 километрах от Москвы в болоте бьёт родничок, с которого начинается Москва-река. Во вступлении на четырёх-пяти разворотах я хочу рассказать фотографиями о природе, земле и тишине утра, а затем перейти к огромному мегаполису с современными высотными зданиями, площадями и проспектами. Мне кажется, такое начало, идущее из вечности, уместно и интересно. И знаете, как долго пришлось убеждать людей, что именно так и нужно сделать! Редакторы стали спорить: «Ну, зачем это - жучки да паучки, солнце всходит и заходит?!» Конечно, можно обойтись и без природы, но такой подход имеет стандартные рамки.

Всего лишь четыре разворота до Москвы и четыре - после, где будет показана Моск- ва-река, давшая название столице России, — и, по-моему, книга станет интересней, необычней! Но если бы вы знали, с таким трудом это приходится доказывать...Приведу ещё пример в подтверждение трудоёмкости издательского дела. Так и не воплотилась идея книги, уже принятой издательством в качестве заявки и 90% материала к которой было уже снято. «Природа и памятник» - так должен был называться альбом, посвящённый удивительно изящному, красивейшему храму Покрова на Нерли, который стоит среди русского поля недалеко от Боголюбова. Альбом уже должны были запустить в производство, как вдруг Леонид Ильич Брежнев вопросил: «Почему это вы все хотите, чтобы я в Бога верил?!» Всё! Книги не стало.

- Но ведь плёнки целы, почему не выпустить эту книгу теперь?

Архангельский и Благовещенский соборы в зимний вечер.
Архангельский и Благовещенский соборы в зимний вечер.

- Плёнки-то сохранились, и всё можно осуществить, но порой тяжело возвращаться в своё прошлое, и в творческое в том числе. Я старюсь этого не делать. Кроме того, сегодня есть масса других интересных идей. Мне нравится путешествовать. Ведь я почти всю жизнь был свободным художником, нигде не числился в штате более 35 лет, а свободный художник при развитом социализме не мог выезжать за рубеж. Меня приглашали в качестве члена жюри на разные международные конкурсы. Куда там?! Все пути были перекрыты. Потому что я был вольный человек. Вот теперь и навёрстываю упущенное. Сажусь в машину и еду в Европу, где мы с двумя моими друзьями снимаем две темы, которые, надеюсь, будут востребованы: первая - королевские замки и крепости Европы, вторая тема — экзотика Европы. Песчаные скульптуры в Бельгии, самая большая в Европе ледяная пещера в Австрии, карнавал трёх стран в Базеле, удивительный фонтан в Брюсселе. Мы пытаемся отыскать необычные сюжеты, снимаем, обрабатываем изображения на компьютере и предлагаем издательствам фотографии для календарей. Сегодня меня «кормят» не книги, - их теперь издают редко, - а календари. В 2003 году, например, у меня вышло пятнадцать календарей на разные темы - «Русское оружие», «Большой Кремлёвский дворец», «Вечерняя Москва», и всё из материалов, наработанных в прошлом.

- Как на фотографиях Вам удаётся создать образ столицы, не изуродованной рекламой, электропроводами и дорожными знаками?

Вид на Московский Кремль с Москворецкой башни Кремля.
Вид на Московский Кремль с Москворецкой башни Кремля.

- Любые помехи на изображении теперь легко убираются с помощью компьютера. Но если в городе я вижу архитектуру, запутанную проводами, я огорчаюсь. Нигде в Европе, особенно в столицах, нет этих висящих проводов! У нас же, - пожалуйста, - их перекидывают с одного столба на другой. Дома и улицы буквально опутаны проводами. Возможно, кто-то этого и не замечает, а на меня это производит гнетущее впечатление. Когда вдоль Камергерского переулка висят пыльные лампочки — гирлянды, которые не горят и будут пылиться до следующего Нового года, - они портят вид города. Ведь возле МХАТа такие красивые фонари! Три года подряд мэрия

Москвы заказывала мне календари, в которых убирались и провода, и реклама пива, и прочий мусор, — только делалось это на компьютере. Но это же неправда! Увы, боюсь, что очистить городское пространство уже невозможно. Фотографическим путём бороться с лишними деталями в кадре довольно просто: надо подниматься на второй, третий или четвёртый этаж — чуть выше уровня проводов, чтобы они не простирались на фоне светлого неба или здания, а сливались с цветом асфальта. Тогда они не так бросаются в глаза.

- Правда, что Вы были единственным человеком, кому разрешили подняться на колокольню Ивана Великого, чтобы сделать панорамную съёмку Москвы?

Архангельский и Благовещенский соборы.
Архангельский и Благовещенский соборы.

— Да, на колокольню Ивана Великого в Кремле мне разрешили подняться во время её реставрации в 1979 году, когда Москва готовилась к Олимпийским играм. Высота колокольни 96 метров, а реставрационные леса были подняты даже выше креста. Мне удалось уговорить коменданта Сергея Шорникова, кстати, большого любителя фотографии, разрешить мне подняться наверх. Поднялся я рано утром, а спустился уже под вечер. Снимая вслед за солнцем, сделал 16 вертикальных фотографий. С ними был выпущен календарь, а затем издание «На семи холмах» с круговой панорамой Москвы - 360°. Любопытно, что в 1868 году подобная панорама Москвы была сделана фотографом Найдёновым с купола храма Христа Спасителя. И в издании «На семи холмах» на обороте моей панорамы поместили эту историческую панораму 1868 года, - их было очень интересно сравнивать.

Когда заново возвели храм Христа Спасителя и уже крыли купол, меня благословил патриарх, и я в двадцатиградусный мороз забрался наверх и снимал с места, где сейчас стоит крест, - это площадка чуть больше письменного стола. Сначала нужно было подниматься по внутренним лесенкам в куполе, а последние 5-6 метров наверху пришлось подниматься снаружи, да ещё тащить аппаратуру. Сначала мне помогал главный инженер. Потом он не выдержал, замёрз, а я остался снимать. Когда работаешь, не чувствуешь ни жары, ни холода. Да, пожалуй, две уникальные точки съёмки в моём арсенале есть.

- Наверное, во время съёмок Вы вольно или невольно изучаете историю старой Москвы?

Теремной дворец Московского Кремля.
Теремной дворец Московского Кремля.

- Честно говоря, нет. «Изучать» - очень серьёзное слово. Конечно, я знаю историю создания крупнейших соборов, но специально не изучаю, потому что не пишу тексты к своим фотоальбомам. Если понадобится, я смогу обложиться книгами и написать, как это делают многие, - перерабатывают, компилируют и... ошибаются вместе с предыдущими авторами. Но у меня нет необходимости писать самому. И потом, знание исторических фактов не помогает мне как художнику.

- Вы сказали, что чёрно-белый этап Вашей фотографической жизни длился долго - пятнадцать лет. Почему Вы перешли на цвет?

Вид на храм Христа Спасителя с водовзводной башни Московского кремля
Вид на храм Христа Спасителя с водовзводной башни Московского кремля

- Цвет меня захватил! Мгновенно, как только в 1964-1965 годах у нас появились первые плёнки Orwo, а потом и Kodak. Кроме того, у меня был удачный цветной старт. Издательство «Прогресс» предложило мне сделать авторский альбом о Таллине. Я запасся плёнкой Orwo, - она тогда была не очень дорогая, - и сделал альбом с собственными оформлением, фотографиями и текстом. Альбом выдержал несколько переизданий на шести языках, — повлияло и то, что Таллин в советское время считался туристским городом. В те годы я уже работал в «РТ» - ярком, интересном журнале большого формата, где печаталось много цветных фотографий. По тем временам это было прогрессивное издание, а по нынешним временам - библиографическая редкость. Журнал быстро прикрыли из-за характера главного редактора Бориса Войтехова, очень свободолюбивого человека.

Он был военным журналистом и драматургом, по его пьесе в Театре им. Вахтангова был поставлен спектакль «Ливень», но после одного или двух представлений спектакль закрыли. И журнал просуществовал всего лишь два года. Причём за что сняли Войтехова! Сегодня это кажется непостижимым. В номере, посвящённом Дню Конституции, на обложке поместили снимок с серпом и молотом на красном фоне. И в том же номере публиковали стихотворение Чухонцева «Послание барону Дельвигу», где были такие строки: «За что же над нами два века подряд в ночи обречённые звёзды горят?» Кроме того, Войтехов взял и напечатал вдруг «Тамань» Лермонтова. В том же номере! Зачем? Почему? Бориса Войтехова вызывают в ЦК и устраивают ему полный разгром. Делают выговор и за «Тамань», и за Чухонцева, которого тогда вообще печатать было нельзя: «Вы что, не видите подоплёку в этих стихах?! «Полвека подряд!» Сейчас год 50-летия Октябрьской революции! И что это за молоток Вы поместили на обложке?! Это не молот, а орудие кустаря!» После этого главный редактор был снят. Журнал захирел, и работать в нём было уже неинтересно.

Когда Войтехов готовил самый первый номер «РТ», он собрал журналистов на редколлегию: «Что вы можете предложить интересного? Нужен ударный снимок на разворот». Я рассказал, как однажды вечером подлетал на самолёте к Москве и увидел гигантскую галактику, очерченную светом, - «Галактика Москва», и предложил сделать такой снимок. Войтехов загорелся идеей: «Что для этого нужно?» - «Разрешение Генштаба, самолёт, который поднимет меня на полторы тысячи метров, и чуть раньше включить освещение». Меня подняли, я снял. Макет номера был уже готов, осталось только поставить штамп на снимок — разрешение военной цензуры. В те годы всё, что снималось выше пятого этажа, требовало военной цензуры! Я подаю в окошко макет, оно тут же захлопывается, и через минуту ко мне подходят и говорят: «Пройдёмте».

Заводят меня в кабинет, где на огромном столе расстелена карта Москвы, а за столом сидят пять генералов или полковников, теперь уже не помню, и начинают на меня орать: «Вы сделали стратегический снимок! Это шпионаж! Вы не получили разрешение!» - «Как не получил? Вот копия разрешения, оригинал находится у вас». Вызывают лётчика, который управлял самолётом. Он только успел шепнуть мне перед дверью: «Только не говорите, что вы дочку с собой на борт брали, - меня уволят!» Они его спрашивают: «Вы, бывший лётчик-бомбардировщик, по этому снимку отбомбиться можете?» — «Так точно, могу!» - «А определить длину метромоста по этому снимку можете?» — «Так точно, могу!» И тут меня как прорвало. Сначала они на меня орали, потом я взорвался: «Послушайте,вы что издеваетесь?! Сейчас не 1914 год, когда можно было выглянуть из кабины самолёта и вручную бросить бомбу в цель. Из космоса сейчас можно снять всё, что находится на земле, и даже то, что под землёй, и вы прекрасно об этом знаете! Что вы нам тут головы морочите?!» Они отвечают: «Пошёл вон! О публикации снимка речь уже не идёт. Вопрос теперь стоит так: сразу тебя посадить или чуть позже...» Я пересказал разговор Борису Войтехову, он схватил новый оттиск «стратегического» снимка и исчез. Через два дня журнал вышел с этой фотографией на первом развороте: ему завизировал снимок лично глава КГБ Семичастный. Как оказалось, они были знакомы.

- Вам приходилось рисковать здоровьем или жизнью ради интересного кадра?

На Валдайском озере.
На Валдайском озере.

- Однажды в Фотохронике ТАСС мне поручили снять очерк о «моржах» — бригаде спасателей на водах. Они подъехали на катере к берегу Москвы-реки, сделали во льду прорубь, я выстроил их на фоне Кремля, они позировали мне на морозе в одних плавках. Я прицеливаюсь - они не помещаются в кадр. Начинаю пятиться назад — они всё не помещаются! Я отступаю, отступаю, делаю ещё шаг назад и... проваливаюсь под лёд. Успел только камеру отбросить, - Linhof по тем временам была редкой и дорогой камерой. Спасатели-«моржи», конечно же, меня вытащили, высушили на тёпленьком двигателе, дали стакан водки. И снимок я потом всё-таки сделал! Но это случай почти анекдотический, не таким уж серьёзным был риск. А вот в другой раз я испытал действительно сильное потрясение, хотя лично мне и моей жизни ничто не угрожало. По заданию Алексея Ивановича Аджубея, который готовил книгу «День мира-2», я должен был прибыть в ночь с 26 на 27 сентября в Институт им. Склифосовского и снимать, как врачи оказывают людям экстренную помощь.

Я попал в бригаду скорой помощи, которой сообщили, что под Крюковом разбился австрийский пассажирский самолёт. Мы едем туда, полтора часа под проливным дождём ищем этот самолёт, находим. Жуткое зрелище. На просеке в лесу - разорванный в клочья самолёт. Из-под корней поваленной сосны торчат ботинки пилота, а кабина пилотов полностью ушла под землю. В лесу горят костры - это горят люди, которых раскидало взрывом. Тут у меня возникла дилемма: снимать или нет? Я мог бы снять там такую невероятную серию... Помню обломок крыла, на котором лежала молодая красивая стюардесса: в голубой форме на голубом крыле. Она умерла от шока. На ней не было ни единой царапинки. Ко мне подошёл доктор Белкин, - до сих пор почему-то помню его фамилию! - и сказал: «Ну что, будешь снимать?» Я не стал. Мы взяли носилки и пошли в лес. Нашли трёх людей ещё живыми. Отнесли в машину. Двоих живыми довезли до больницы, и только там, когда им начали оказывать помощь и когда от меня уже ничего не зависело, я стал снимать. Во всей моей фотографической жизни эта авиакатастрофа была самым страшным зрелищем. Хотя я не был в шоке и вполне мог бы работать, но... До сих пор у меня перед глазами эта стюардесса, эти ботинки пилотов, «похороненных» под сосной, эти костры в лесу - и фотографий никаких не надо... А в книгу «День мира-2» вошли лишь три строчки информации об этой катастрофе и... ни одного снимка.—

Кого Вы могли бы назвать своими учителями?

Крым. Полное солнечное голо над Ласточкиным гнездом.
Крым. Полное солнечное голо над Ласточкиным гнездом.

- Учителей-фотографов у меня практически не было. Когда я пришёл в ТАСС совсем юнцом - мне был 21 год, - один «великий» фотограф прочитал мне нравоучение: «Если ты не дурак, будешь брать у каждого лучшее и перерабатывать внутри себя. Получится - молодец, не получится - пеняй на себя. Но учить тебя здесь никто не собирается». Так и оказалось. Правда, один человек, который многому меня научил, там всё же нашёлся: бильд-редактор Пётр Семёнович Клячко, представитель знаменитой фамилии, создавшей фирму Клячко, которая выпускала замечательные русские объективы. Однажды Пётр Семёнович сказал: «Снимают не фотоаппаратом, друг мой, - снимают головой и сердцем». Тогда эти слова меня удивили, и только позже я понял их глубинный смысл. И фразу эту пронёс через всю жизнь. Клячко великолепно разрабатывал тему репортажа, он научил меня находить доминанту очерка - главный снимок, вокруг которого компонуются остальные. Пётр Семёнович писал тексты к репортажам, очеркам и фотосериям, которые мы вместе с Евгением Касиным и Валерием Генде-Роте, - нас называли тогда «три мушкетёра»! - снимали для иностранной редакции Фотохроники ТАСС. Клячко - мой первый учитель, потому что благодаря именно этим очеркам меня заметили и пригласили в «Неделю».

- А у Вас самого есть ученики?

Купола кремлёвских соборов на закате.
Купола кремлёвских соборов на закате.

- Есть. В своё время я опекал ныне известного журналиста Игоря Гаврилова. Я тогда работал в журнале «Журналист», объявившем однажды конкурс о поступлении на факультет журналистики МГУ без экзаменов. Игорь Гаврилов поразил меня своей преданностью фотографии. Он работал с такой страстью, что я не усомнился: из этого парня что-то получится.

Он поступил, и в течение пяти лет, пока он учился, я его опекал, и тема его диплома, кстати, тоже была о Москве. Сейчас он здорово работает, чему я очень рад. Это фотограф с философско-образным мышлением. Например, у него есть такая фотография: рельсы кончаются тупиком, и на этой перекладине лежит человек в приличном костюме и... спит, обнимая свой портфель. Это не просто документальный кадр. Здесь мы видим не конкретного человека, а образ, - образ тупика, образ спящего в тупике человека. Мне вообще нравится фотография, где за внешним сюжетом имеется второй смысл.Есть замечательный фотограф Владимир Сёмин. Однажды, когда я снимал в Таллине, ко мне подошла незнакомая женщина и спросила: «Вы фотограф из Москвы?» - «Да». - «Можно Вас попросить об одном очень близком мне человеке?» - «А что я могу для него сделать?» - «Помочь определиться, найти себя. Он хочет перебраться в Москву». И он действительно перебрался. Я, как мог, ему помогал. Дальнейшее зависело уже от него.

Но я не считаю, что его достижения - моя заслуга. Владимир Сёмин - абсолютно самостоятельная творческая личность. У него есть снимок, который он не очень ценил, а я сказал ему, что это один из лучших его снимков. Там с горы на костылях спускается инвалид - человек с одной ногой, а следом за ним идёт осёл. Человек идёт - еле держится, вот-вот упадёт, а осёл крепко стоит на четырёх ногах! Причём фон очень интересный: телеграфные столбы - тоже как костыли - стоят вкривь и вкось. С моей точки зрения, это не жанровый снимок, а работа, где заложен глубокий философский смысл. Фотографии Сёмина, на мой взгляд, - одно из первых российских фотографических открытий. Раньше подобного никто не снимал. Впрочем, и печатали Сёмина редко. (Интервью с Владимиром Сёминым было опубликовано в ФМ № 9‘99. - Прим, ред.)

Сын моего друга, Егор Шпикалов, великолепно снимает природу. Ведь это невероятно сложно: в самых простых вещах - росе, траве, ландшафтах и пейзажах - найти то, что радовало бы тебя, огорчало или удивляло. Вы, наверное, знаете, что этот принцип был провозглашён фоторедактором журнала Life: «Удиви меня!» Я тоже считаю, что назначение фотографии - не только нести информацию, но и удивлять, поражать, радовать, заставлять задуматься или даже разозлиться!

- Что Вы могли бы пожелать или посоветовать человеку, который мечтает достичь успеха в фотографии?

- Во-первых, быть преданным своему делу, впрочем, это касается любой профессии. В данном случае фотография должна стать главным делом жизни. Во-вторых, нужно быть в некоторой степени одержимым, чуточку сумасшедшим: продать последние штаны, но купить необходимую фототехнику. И в-третьих, не преследовать своей фотографией меркантильных целей. Если эти три кита поплывут вместе, возможен положительный результат. Как только человек начинает считать, сколько денег он потратил на съёмку и сколько потом на ней заработает, - это конец. Здесь нужно стать абсолютным бессребреником. По опыту знаю: никакая работа не пропадает даром. Иногда мои фотографии были востребованы и через пять, и через десять лет. Любой снимок, в который вложена твоя душа, твой труд, твоя напористость и желание это осуществить, - рано или поздно даст тебе отдачу.

- Традиционный сегодня вопрос: каково Ваше отношение к цифровым технологиям?

- В этом смысле я ретроград. Мне уже поздно переделывать свои мозги на цифровую фотографию. Ведь цифра - это не только фотоаппарат. Допустим, я его освою. Но я же должен освоить и всю сопутствующую технику: часами сидеть и чистить снимки на компьютере, «убирать провода»! Я уже не в состоянии этого делать. В прошлом году на выставке в Сокольниках приятель предложил мне купить приспособление 6x6 к моей камере Sinar 9x12 или 13x18: «Купи, и будешь снимать на цифру!» - «И сколько же это стоит?» - «35 тысяч долларов». - «Извини, у меня нет таких денег». Хотя цифровая фотография даёт очень хорошие результаты. Однажды Владимир Смирнов, фотограф из Кинешмы, показал мне свои снимки, сделанные цифровой камерой Canon, - я обомлел! Резкость лучше, чем на моих слайдах форматом 13x18, а снимает он маленькой узкой камерой. Цифра для меня - сложный вопрос. Сам на цифру я не снимаю и думаю, что уже не буду.

- На какой аппаратуре Вы привыкли работать?

- У меня Sinar 13x18 с переходником 9x12, и есть кассета 6x9 на тот же Sinar, - вот вся линейка. Большой тяжёлый штатив, коробка с двадцатью кассетами, объектив 600 мм и камера, - когда я вооружаюсь перед съёмкой, всё вместе весит около 40 кг. У меня семь объективов - от широкоугольника 72 мм до длиннофокусного 600 мм, сначала один понадобится, потом другой, - и все постоянно таскаю с собой. Для репортажа использую фотоаппарат Mamiya RZ, так называемый «идеал-формат» 56x69 мм с пятью объективами.

- Вы сами проявляете слайды?

-Уже 25 лет всё проявляю сам. Единственное, чего сам не проявляю, так это негативную роликовую плёнку. Сегодня делать это самому нет смысла, да и стоит проявка недорого. Вот проявка одного слайда 13x18 стоит более 100 рублей, а у меня только за одну съёмку может быть израсходовано двадцать кассет, - значит, сорок снимков. Если всё отдавать в проявку и платить такие деньги, можно вылететь в трубу.

- В Вашем архиве есть фотографии, которые Вам особенно дороги?

- Вот на стене висит дорогая мне фотография, её подарили коллеги на моё 70-летие. Здесь запечатлена фотографическая «могучая кучка». Фотографы - Дмитрий Бальтерманц, Евгений Халдей, Вадим Гиппенрейтер, Валерий Генде-Роте, Лев Шерстенников, Макс Альперт, искусствовед и автор книг о фотографии Сергей Морозов, журналист Василий Песков и директор издательства «Планета» Геннадий Коваленко, а рядом с ним - в очках улыбающаяся физиономия - это Марк Степанович Редькин, ТАССовская легенда военных и послевоенных лет. Под снимком текст: «Слетают дни, сгорают годы, лишь фотоплёнка не горит. Взойдём и мы под сень природы, но свет наш облик сохранит!» Увы, семеро из них уже взошли «под сень природы»...

- Профессиональная жизнь началась для Вас в Фотохронике ТАСС, а когда Вы впервые взяли в руки камеру? Когда поняли, что хотите стать фотографом?

- Мой отец - по профессии театральный композитор и дирижёр, многие годы проработавший в МХАТ-2 и Малом театре, - был страстным фотолюбителем. Он снимал ещё в 1913 году - маленькой камерой 6x6 Kodak Brownie образца 1905 года с крошечным объективом «мышиный глаз» и двумя выдержками, быстрой и медленной. Я родился в 1932-м, а уже перед войной, где-то в начале 40-х годов, выпросил у отца эту камеру. Первый портрет мамы, который хранится до сих пор, я сделал именно этой камерой. Как ни странно, ею можно снимать до сих пор на плёнку 6x6, которая сейчас выпускается. Позже, во время войны, моя двоюродная сестра подарила мне трофейный фотоаппарат Retina, в который заряжалась узкая плёнка 24x36 мм, - с тех пор и началось... Удивительно, что отец, когда впервые давал мне свою камеру, произнёс напутствие: «Ладно, бери, снимай, - может, будет кусок хлеба в жизни...» До сих пор этим хлебом и живу...

О многом Николай Рахманов нам не рассказал. Например, скромно умолчал о том, что в 80-е годы .предложил идею создания фотоальбома «Русская фотография», куда вошли уникальные снимки XIX-XX вв. - с момента возникновения фотографии в России до 1917 года - из собраний Государственного Эрмитажа, Государственной
Публичной библиотеки им. Салтыкова-Щедрина, Театрального музея им. Бахрушина, Красногорского кинофотоархива, Центрального архива кинофотофонодокументов и других государственных коллекций. Альбом с текстом Елены Бархатовой вышел тогда на русском, английском, французском и японском языках и до сих пор ценится знатоками как одно из крупнейших и полноценных изданий об истории российской фотографии. Кстати, сам автор идеи и составитель альбома Рахманов не заработал этим научным трудом ни копейки.

Вскользь упомянул Николай Николаевич и о том, как однажды переночевал на раскладушке, расположившись прямо на крыше высотного здания МИДа, чтобы в пять утра проснуться по будильнику и сделать панорамный снимок Москвы на рассвете. Да мало ли ценой каких стараний доставались ему и другие, ставшие теперь классическими кадры! Всего и не упомнишь... Словом, все те профессиональные заповеди, которые Рахманов произнёс в адрес молодых фотографов, он всю жизнь выполнял и выполняет сам.

Помимо его парадных снимков Москвы, ставших давно известными и даже хрестоматийными, есть и такие, где предстаёт почти неизвестный Рахманов. Когда рассматриваешь его фотографии с тихими арбатскими переулками и старинными невысокими особняками, так и вспоминается песня: «Этот город называется Москва, эта улочка, как ниточка, узка...» Но тихие рахмановские фотографии почему-то редко выбирают для публикации в журналах...

Фото: Н. Рахманов.

В настройках компонента не выбран ни один тип комментариев